Я вошла в кафе,  которое было как раз открыто,  показала свой вакцинационный паспорт с  отметками. Кельнер  посадил меня около окна и я  стала  смотреть на улицу. Горячий кофе помог мне  выйти из состояния какого то отрешения,  после  того,  как  мой самолет приземлился  в Шереметьево и я на такси приехала в гостиницу, которую мне забронировали мои коллеги. Как каждый симпозиум, на который приглашали меня,  чтобы прочесть лекцию и принять участие в дискуссии, и этот тоже,  служил мне не только для того, чтобы узнать  вживую мнение  коллег, но являлся также дверью в новый непознанный мир  новых людей,  которые имели свое суждение, свою ни с чем не сравненную биографию. Но  кроме того мне всегда удавалось встретить людей, чьи судьбы были для меня открытием. Я закрыла глаза и передо мной встала Маршалковская улица в Варшаве в 1979 году. Я зашла в молочное кафе, чтобы съесть "русские пироги", которые там подавали со сметаной. Когда половина тарелки была съедена, передо мной оказалась старушка, которая смотрела мне в рот и я поняла, что она голодна. Я  спросила ее, что она хотела бы съесть,  чтобы заказать ей это блюдо. Но она ответила мне, что она может съесть остаток  моих "русских пирогов" и что заказывать ничего не надо. Я была шокирована и встала и пошла заказать  ей  еще одну порцию этих пирогов. Когда вернулась, старушка сидела на том же месте, но моя тарелка была пуста. Принесли вторую порцию пирогов и я подвинула ее  старушке. Она  съела их и  с улыбкой посмотрела на меня. "Вы, наверное из России"-  сказал она мне, " У вас такой  восточный акцент". Я ответила ей утвердительно и   собиралась уже встать,  когда она вдруг оживилась и сообщила мне, что она  сама из Варшавы и всю жизнь прожила в Варшаве. Я спросила ее про оккупацию и  про варшавское восстание. "Ну да, конечно,  после восстания я вернулась в Варшаву в феврале 1945 года. От Варшавы ничего не осталось, ничего. Но мне нужно было вернуться, я искала  свою  сестру. Но не нашла ее тогда в Варшаве. Нашла  через три года в Лодзи"- сказала она. "Что, Варшава была действительно полностью разрушена?"- спросила я ее. "Да, вы даже не можете себе представить, что сделали немцы из нашей Варшавы"-сказала она. И она стала мне рассказывать про восстание. 

Я пригласила ее в гостиницу, где я тогда жила, но она сказала, что она приглашает меня к себе и что она покажет мне снимки той Варшавы 1945 года и, если я хочу, то могу  записать  все то, о чем она мне расскажет. Я попала в ее квартиру,  которая напоминала мне антикварный магазин, в котором время задержалось в вечности. "Знаете, я все деньги трачу на антикварные вещи"- сообщила она мне. "Прошу вас, садитесь"- пригласила она меня и вытащила из шкафа  толстый альбом с фотографиями. "Вы знаете, во время восстания  я была связисткой и мы  много времени проводили в канализационных каналах,  чтобы доставить информацию из одной части города в другую, да и в каналах было очень опасно, так как немцы бросали в каналы шашки.И вообще много моих коллег погибло, очень  много. И вот я опять была в Варшаве. Это был пустой город, кроме Мокотова. Через Вислу строили как раз русские понтонный мост. И вдруг я увидела человека. Он шел по улице и тащил за собой тележку, на которой был весь его добыток. Так  по крайней мере казалось мне. Он шел, и казалось, что ничего его не могло вывести из того состояния, в котором он находился. Было холодно и январский ветер, раздувал его   седые волосы,  которые, казалось, помогут ему взлететь. Его синюшного цвета руки  судорожно держались этой тележки. Улицой была узкая дорожка между двумя  стоящими по обеим сторонам  развалинам. Это была Варшава,  шел февраль1945 года. Мне было тогда 29 лет, но вся жизнь потратила для меня значение, но я осталась жить". 

Я открыла глаза. Передо мной была Москва, шел ноябрь 2021 года. И опять на горизонте стоит новое нашествие, но уже не третьего рейха, а мне все говорят и говорят, что нужно все забыть и  что теперь именно я виновата в том, что не могу забыть, чтобы опять можно было таких как я обвинять в чем то, чего я не делала, чтобы  потом мне нужно было идти  опять кого то освобождать, или  кормить, или  помогать, чтобы потом опять  все были благодарны мне, за то, что  я могу все забыть.