Годовщина убийства царя и его семьи. - 17.07.2018
Сегодня 17.07.2018 года. И вот слушаю запись, сделанную жарким летом 1983 года на юге Германии в одном из городов Бадении- Вюртембергии.
" Вы понимаете, что мы все, мы все уже весной 1917 года, я помню, это было где то в апреле, мы все чувствовали, что Россию предала ее аристократия, аристократия в первую очередь, в первую очередь, предали ее не просто, а целенаправленно имели они своих ставленников в этом т.н временном правительстве и все эти игры в ставке, когда все тогда в Петрограде, или Петербурге стали и вовсе понимать, что царь- это уже никто. И было и стало страшно и всем тогда было страшно оттого, что по городу ходили слухи, что Россию предали. И мы все обсуждали и все тут же себя успокаивали, что ведь не может же вот так царь отречься и не может же он, как говорили все уехать в Англию. А я ведь бывала при дворе, бывала я ведь при дворе и вот пойдемте, я Вам покажу свой гардероб". Мы прошли через длинный узкий коридор, с обоями в бордовый цвет и с портретами по стенам, потом поднялись по довольно крутой лестнице еще вверх. Был это чердак, обустроенный и заставленный шкапами, дубовыми с тяжелыми медными ручками, посередине чердака стоял большой длинный стол, из вишневого дерева, вокруг стояли стулья в английском стиле, с сиденьями из темно-зеленой потертой кожи и такими же спинками, стол был накрыт отчего то белой скатертью, в дальнем углу луч света , через узкое окно на крыше осветил громадный комод с блестевшей посудой. На чердаке было удивительно чисто, так , что казалось, что это вовсе и не чердак. Она шла впереди, опираясь на палку, для своих 98 лет, она казалась мне человеком из небытия. Она подошла к одному из шкапов и открыла его. Обернулась ко мне и сказала:" Голубушка, садитесь". Я села на один из стульев, стоявших при столе, слегка его отодвинув.
За нами все время шла ее служба- женщина лет 60-то, крепкая еще.
"Милочка, подойдите сюда"- приказала она мне, так, как будто бы я была дамой из ее окружения из челяди. Дальше запись прерывалась. Я записывала все: скрип шкапа, паркета на чердаке, ее слова, слова службы.
И вот запись дальше. " Вы не стесняйтесь, варенье чудесное, оно из нашего сада, Галина варит его сама, чай я получаю из Англии, другого пить не могу. Все ведь дело в том, что мы тогда уже понимали, что Россию не спасти, по городу, по всему Невскому шлялись солдаты, с этими семечками, все было так заплевано и так было страшно, особенно по ночам. И вот пришел июль и тогда был первый переворот, большевиков, они ведь и не старались этих солдат вывести из города, они их всех в город вводили. Переворот не удался. А потом пришел этот этот переворот в сентябре и он тоже не удался, но большевики знали, что делают. А уже в начале октября мы поняли все и из газет это было явственно, что у нас нет власти, совсем ее нет и что страна рушится и исчезает. Сколько сидело на улицах детей, голодных и оборванных, все просили милостыню, лежали ведь трупы детей, от голода. Декабрь был совсем страшный. И мы понимали, что Россия погибает. Январь 1918 года был для меня таким месяцем, когда я поняла, что я не смогу быть уже в России и княгиня М. тоже говорила мне на Рождество, что мы должны уезжать. Уже тут в Германии, а было это после Пасхи 1918 года, когда в Крыму нельзя было найти приличной гостиницы, мне писала моя подруга тогда, жена министра К., она потом устроилась в Белграде, так вот она писала мне, что как хорошо, что я уже тут. И я не верила в то, что Россия будет. А когда в 21-году большевики уже видно было выигрывают, я поняла, что они спасение России".
Запись оборвалась.
Сегодня 17.07.2018 года. И вот слушаю запись, сделанную жарким летом 1983 года на юге Германии в одном из городов Бадении- Вюртембергии.
" Вы понимаете, что мы все, мы все уже весной 1917 года, я помню, это было где то в апреле, мы все чувствовали, что Россию предала ее аристократия, аристократия в первую очередь, в первую очередь, предали ее не просто, а целенаправленно имели они своих ставленников в этом т.н временном правительстве и все эти игры в ставке, когда все тогда в Петрограде, или Петербурге стали и вовсе понимать, что царь- это уже никто. И было и стало страшно и всем тогда было страшно оттого, что по городу ходили слухи, что Россию предали. И мы все обсуждали и все тут же себя успокаивали, что ведь не может же вот так царь отречься и не может же он, как говорили все уехать в Англию. А я ведь бывала при дворе, бывала я ведь при дворе и вот пойдемте, я Вам покажу свой гардероб". Мы прошли через длинный узкий коридор, с обоями в бордовый цвет и с портретами по стенам, потом поднялись по довольно крутой лестнице еще вверх. Был это чердак, обустроенный и заставленный шкапами, дубовыми с тяжелыми медными ручками, посередине чердака стоял большой длинный стол, из вишневого дерева, вокруг стояли стулья в английском стиле, с сиденьями из темно-зеленой потертой кожи и такими же спинками, стол был накрыт отчего то белой скатертью, в дальнем углу луч света , через узкое окно на крыше осветил громадный комод с блестевшей посудой. На чердаке было удивительно чисто, так , что казалось, что это вовсе и не чердак. Она шла впереди, опираясь на палку, для своих 98 лет, она казалась мне человеком из небытия. Она подошла к одному из шкапов и открыла его. Обернулась ко мне и сказала:" Голубушка, садитесь". Я села на один из стульев, стоявших при столе, слегка его отодвинув.
За нами все время шла ее служба- женщина лет 60-то, крепкая еще.
"Милочка, подойдите сюда"- приказала она мне, так, как будто бы я была дамой из ее окружения из челяди. Дальше запись прерывалась. Я записывала все: скрип шкапа, паркета на чердаке, ее слова, слова службы.
И вот запись дальше. " Вы не стесняйтесь, варенье чудесное, оно из нашего сада, Галина варит его сама, чай я получаю из Англии, другого пить не могу. Все ведь дело в том, что мы тогда уже понимали, что Россию не спасти, по городу, по всему Невскому шлялись солдаты, с этими семечками, все было так заплевано и так было страшно, особенно по ночам. И вот пришел июль и тогда был первый переворот, большевиков, они ведь и не старались этих солдат вывести из города, они их всех в город вводили. Переворот не удался. А потом пришел этот этот переворот в сентябре и он тоже не удался, но большевики знали, что делают. А уже в начале октября мы поняли все и из газет это было явственно, что у нас нет власти, совсем ее нет и что страна рушится и исчезает. Сколько сидело на улицах детей, голодных и оборванных, все просили милостыню, лежали ведь трупы детей, от голода. Декабрь был совсем страшный. И мы понимали, что Россия погибает. Январь 1918 года был для меня таким месяцем, когда я поняла, что я не смогу быть уже в России и княгиня М. тоже говорила мне на Рождество, что мы должны уезжать. Уже тут в Германии, а было это после Пасхи 1918 года, когда в Крыму нельзя было найти приличной гостиницы, мне писала моя подруга тогда, жена министра К., она потом устроилась в Белграде, так вот она писала мне, что как хорошо, что я уже тут. И я не верила в то, что Россия будет. А когда в 21-году большевики уже видно было выигрывают, я поняла, что они спасение России".
Запись оборвалась.
Комментариев нет:
Отправить комментарий